Исходя из постановки слов в названии, утверждающей своевременность, естественность и восторг радости от процесса написания, обворожительную, в своем незримом воплощении, одним только присутствием, сопутственность всего происходящего, приносящую вдохновение, при наличии профессионального устремления к совершенствованию в сфере, наличия времени в пути, между точками на карте, между пространствами мысли, пишу благоволящее моему следующему шагу, весьма определенному наличием конкретной обуви и ее размера, шириной и силой движения, воплощением цели, проистекающей из самого этого движения, произведение. Сложносочиненное, во вступлении, но только чтобы лучше разобраться в тонких процессах создания и созидания из букв, алфавита, который невозможно отрицать самой глобальной и основополагающей формулой в коммуникации живого с жизнью, при наличии возможности познать и формулировать, именно на этом языке.
Развлечься и повеселить читателя, при наличии у оного желания и готовности к погружению в чтение весьма нескладной и витиеватой в написании белиберды (не путать с беллетристикой), но, только для начала, чтобы предложить весьма определенную манеру изложения слов, не столько складывающую сочетания в смыслы, сколько приводящую к необязательности восприятия и наличия смысла в тексте.
Вкусовщина. Чем проще, тем лучше (так говорят).
Осень, говорят, наступила. Я это и так знаю, но соглашаюсь, как будто с явлением только что открывшимся мне. Вежливо улыбаюсь, когда слышу о наступлении осени, лета... и поддакиваю, даже сопереживаю волнениям по этому поводу, но не сильно, не вовлекаюсь сломя голову. Есть смысл в подобной коммуникации? Однозначно.
Наступила, и ничего полезного, вероятно, в этой связи я больше не изложу. Совсем не прикладная литература получается, скорее раскладная. Острая и раскладная, как швейцарский перочинный нож. Вот и разложу-ка немного этой осени на белое, черными буквами (и белыми буквами на черное, когда включится «ночной режим»).
Пора немного выписаться, чтобы не носить внутри колющее и клокочущее писательское щекотание под ложечкой, щекотание неизложенного, как нестанцованное танцором, недолюбленное любовником или недоученное ученым. Выпитсаться, чтобы не исписаться, в какой-то момент, от того, что носишь в себе. Написать и больше не носить в сердце, под ним, и над ним, чтобы ничего лишнего. Написать, даже если это мусор, чтобы не собирать всякого «мусора» в своей голове. Не оставлять, иначе будет мешать, в итоге, написанию дельного и важного для меня самого. Дальше.
Осень и «мусор», так сегодня раскладывается клавиатура, на русском. Так сознание через пальцы доносит это до экрана, для чтения. Значит с темами определились. Теперь, перемещаемся к локации. Нам нужна самая осенняя, самая привычная и понятная — городская улица. Она такая, прохладная, свежая. Мертвые, отвалившиеся от веток ствола листья. Естественно и традиционно: «Восточный парк».
Я его увидел, как будто впервые, этой осенью. Вот так бывает, например, с человеком, когда смотришь на него годами, знаешь, привык давно, а он, вдруг, раскрывается перед тобой... И парк в этом году раскрылся, осенью, впуская в себя простор и ширину, освобождаясь от жары и насыщенной густой зелени лета.
Увидел парк, увидел в нем человека, натурально, погруженного напополам в большой пластиковый мусорный контейнер, с крышкой. С открытой крышкой. Увидел и, моя прекрасная и искалеченная подруга метафора, меня наотмашь хлестнула по лицу своей нежной ладонью: человек с мусоркой на голове! Человек в мусорном ведре... Разве это не я? Разве не каждый, в этом парке (в каком-то смысле). Разве нет? Конечно, обязательно, и до тех пор, пока я свою голову из этого «мусорного ведра» не достану.
А ведь не видно ничего, ни света Божьего, ни Мира человеческого. Совершенно ничего не видно, когда стены ведра у самого лица, а перед носом мусор только. И пялишься, пялишься в эти стены, привыкаешь, ограничиваешься. И так все плохо, как-то все не так. Мусор разглядываешь, и там, и вон там. Мусор, и как будто ничего хорошего нет, кроме страхов и боли, ненависти, ужаса и всего того скверного, что можно в мусоре человеческом отыскать. Конечно, ничего не видно. Себя не видно. А пахнет как дурно это все... особенно, когда чувствуешь, когда видишь это и понимаешь. И всегда отыщешь еще и еще, в бачке чужого мусора на своей голове, совершенно не замечая, как он, становится собственным, валится из тебя под ноги.
Ведро перевернуто, и ничего кроме ведра не видно. А снимешь, встряхнешься, как соловей весной, после зимы, как волк от росы утренней и найдутся силы, и моральный толк, прибрать за собой. Снимешь, а видно-то как! А дышать! А петь! А любить!
Осень, наступила. Мусора много в этом году было, а просторы собственные безграничны, без ведра на голове. И сердце, оказывается, в груди есть. И мысли — они же собственные, как и чувства, как жизнь. И все это прямо сейчас, со мной, среди наступившей на горло теплому сентябрю Осени.
Не хочу, да и не греют они, ведра эти, разве что кепку вместо него... Вот надену ее и пойду с осенью в ногу. Осень, она, в отличии от полного любви сказочного лета, пленяющего жарой и «тяжестью», внутренне освобождает, внешне укутывая потеплее. Хладит и греет. Нам с ней по пути.