Живой туман, по-хозяйски, прибрал к рукам побережье и все его утро без остатка. Крупные белые капли, в воздухе, пятнами. Видно только то, что под ногами: песок, клочки крепкой кривой травы вцепившейся в землю и, круглые, в своем большинстве, камушки. Скалистый участок остался позади. Шаги обрели уверенность и он, с надеждой, смотрел сквозь туман на ее руки, обращаясь, говоря о скором своем приходе. Она улыбалась — знала, что он не явится, пока не рассеется туман. Ее душа танцевала, как и в любое другое утро.
Он шел за своим третьим именем и обретет его только если найдет, этим утром, обитель Ведающей Нити. Почему именно этим утром? Потому что он шел сегодня, а обрести что-то в любое другое время невозможно. Только тогда, когда ты готов и выдвинулся на встречу своей судьбе.
Он вышел с закатом, оставляя себя прошлого на усмотрение ночи. В его племени такой порядок — нельзя отказать зову и если ты готов к перерождению, то идешь к нему. Идешь в гору, до скалистого берега, по побережью, пока не найдешь обитель. Мало кто туда идет, и находят не все, и не все возвращаются.
Вернуться в племя нет права, безликому, безымянному. Если нашел, добрался, нужно идти в новое место и жить новую жизнь. Или же тебя забирает вода.
Каждый может соскользнуть, даже с самой прочной и надежной скалы, с самого ровного и крепкого уступа.
Тропа проста, если в сердце нет сомнений, если все исчезло в темноте, в пути, для того, чтобы встретить свой новый рассвет. Первое имя приходит с движением, другое в труде, укрепившись в мире, а третье, можно получить только от нее, только встречая свою судьбу.
Явь
Наступил день, наступил и оставил след светлым утром. Безымянный день хотел зваться особенным, лучшим и важным днем в жизни, но был каждым… был собой, самым важным и особенным днем, самым лучшим. Готовность обрести имя, как готовность принять себя безымянного.
Туман остался влажностью в воздухе и отступил, белой пеленой, в тень под камнями и травой, в тень песчинок, убираясь в сумеречный мир, чтобы выползти и подняться в ночи, вновь, перед самым рассветом.
Уходя, туман забрал с собой остроту. Освобождая спокойствие и простор, образовалась явь. Явился горизонт воды и земли. Небо ожило, под ним искатель обнаружил себя, на том самом плато, и увидел обитель.
На плавных изгибах белой земли, стоял укрытый шкурами алачан, с яркой верхушкой, покрытой тканями и лентами. Не юрта и не вигвам. Алачан, крупный и, как будто, опустивший корни. Как монолит, как кусок светлой скалы, без входа. Мужчина присел помолиться, поблагодарить Духов и Род.
Войти он пока не мог.
Внутренняя готовность — это прекрасно, это необходимо. Без внутреннего невозможно обрести внешнее. Но это не все.
И он готов, и явится ему испытание, перед входом. Заберет его, как солому переломает или укрепит, откроет его, и откроет ему ход в алачан, к Судьбе и ее рукам. Только он, и только то, что явится перед ним.
Все, что явится перед ним, и есть он, его и определит. Найти обитель — значит найти свое испытание, когда готов принять мир, когда готов принять бой — да будет так.
Буйвол
Я буду самым острым наконечником, самой точной стрелы. Протяну полет своего Рода в самое сердце цели, чтобы обогатить ее своим присутствием, воплотиться.
Безымянный, свободный от бремени, снял повязанную на ноги обувь, ибо понимал, что должен чувствовать каждый свой шаг, каждой клеткой своей стопы. Снял со спины лук и колчан со стрелами, ибо к живому нельзя применять оружие, когда речь идет о жизни. Шкура на плечах. Клыки на поясе. Огонь в глазах, и узды от огня к сердцу.
Плато горело песком, согревая стопы, согревая стопами грудь. Воздух потяжелел. Идти стало легче. Алачан замерцал и выпустил ниточку дыма.
Он достоин подойти ближе. Явилось множество прочих искателей. Со щитами, с кинжалами, с копьями и дубинами. В перчатках, и шлемах. Его душа засмеялась. Что могут они тут, со своим оружием, против воина? Ждать нечего, и он напал, с детским азартом и звериной беспощадностью.
Начался бой. Начался шторм, уносящий жизни.
Подножие обители, обогренное кровью, слилось с потемневшей землей. Плато становилось все меньше и меньше, все горячее о горячее. С края сыпались тела, он хохотал. Алачан отзывался ему. Она ждет. Искатель чувствовал это, знал, ибо по-другому быть не могло и он воссиял.
Остался лишь один, в то время, как в обители появилась полоска будущего входа. Соперник был истреблен. Теперь он может войти. Плато задрожало от его шагов и очистилось. Светло и чисто. Нет ничего, кроме входа и идущего внутрь.
Змея
Он вошел, и она встала перед ним. Магия, в женском теле, протянула руку и забрала сердце из груди, чтобы питаться:
— Ты пришел за именем? — спросила ведунья, глядя на его сердце в своих руках.
— Да, хозяйка нитей, да, Богиня…
Она рассыпалась смехом, повернулась к нему левым плечом и обернулась маленькой темной девочкой. Ее холодные ладони взяли его за руку и подвели к ритуальному костру в центре алачана.
— Присядь у огня, без сердца ты тут быстро замерзнешь, — у нее в сережке, в ухе, заблестел красный камушек, от его сердца.
Девочка, очень серьезно, как не могут взрослые, начала готовиться к проведению, то и дело оборачиваясь разными старухами, девушками и женщинами. Как будто каждый ракурс взгляда на нее, каждый угол, раскрывал совершенно другую… суть.
Огонь держал крепко. За кругом у костра теперь ждала его погибель и он сидел молча и спокойно, сберегая силы, сберегая оставшуюся в нем энергию жизни.
Девочка обернулась змеей и выпустила в чашу свой яд. Змея обернулась знакомой прекрасной богиней, с его окровавленным сердцем в руке и протянула чашу:
— Ты должен выпить яд жизни, чтобы обрести свое лицо. Без лица нет имени.
Он покорно взял чашу, кивнул и, без колебаний, залпом все выпил. Бросил чашу в огонь. Костер вспыхнул черным и зеленым пламенем. Она расхохоталась, повернулась к нему правым плечом и обернулась белой старухой, с длинными сухими кистями рук, прозрачными, как перья.
Птица
На него смотрела его мать, как будто, его мать. Правый глаз старухи, с ярко-зеленым зрачком, светился красным светом его сердца. Его сердце смотрело на него, глазом ведающей нити. Старуха, по-матерински, улыбалась ему и источала спокойствие любви.
Вода в океане выровнялась в идеальную полосу. У него осталось мало времени, без сердцебиения.
Любящая старуха обернулась хищной птицей, перед которой лежало сердце, куском свежей плоти. И стала клевать сердце, рвать его когтями на части и поедать.
Мужчина сидел ровно, смотрел и терпел. У него есть только путь его сердца, каким бы путь не был. У него есть все, чтобы быть, чтобы обрести имя, в муках и любви. Обрести там, где он есть, его способом.
Хищница закончила и уставилась на него, ворочая головой с окровавленным клювом, и с интересом зыркая на него глазками. Он оставался спокоен и даже улыбался ей, немножко грустной улыбкой. Птица вновь обернулась прекрасной светлой пожилой женщиной, полной любви, с зияющей темнотой, на месте правого глаза, на месте его сердца. Она подошла, плавно, нежно взяла его своими сухими руками за лицо и поцеловала в лоб, отсыпая ему еще чуточку песка времени.
— Теперь ты готов, мальчик мой. Ты готов.
Пряжа
Богиня, в своем первом и главном образе, опустилась на колени и присела рядом с ним. Был в ней и детский азарт и материнская любовь. На лице и руках осталась кровь, его крови, кровь его сердца. Теперь она может сказать ему, сказать его судьбу.
Из грязного коричневого мешочка она высыпала перед собой маленькие косточки, непонятно кого, и каких частей. Крепкие, идеально гладкие, в разных оттенках светлого и темного. Теплее и холоднее. Высыпала на то место, где было съедено сердце.
— Дай огню свою печень, иначе не выжить, ты слабеешь.
И он отдал. Не удивляясь тому, как его собственная печень оказалась у него в руках, и как исчезла, синем пламенем, в костре. Некогда удивляться, да и нечему. Теперь он ничего не слышал. Только звук косточек. Богиня водила по ним руками, перемешивая, и нашептывая что-то. Ее руки были прошиты красными нитями. Нитки уходили под кожу и украшали кисти жуткими, но красивыми узорами. Он не слышал слов, а если бы и слышал, то не постиг бы сказанного — этот язык, эти слова, уходящие за грань смерти, предназначены не для него. Он лишь душа, лишь душа воина, бьюегося за свое имя.
— Возьми одну кость себе. Выбери только одну!
И он взял. Он выбрал маленькую светлую кость, тройную. Такую, как веточка, как развилка, со всеми тремя, почти одинаковыми частями. Богиня снова захохотала, а он снова ничего не слышал, только видел, как из глаз ее сыпятся искры от радости и задора.
Она сгребла оставшиеся косточки, вместе с мелким сором и травой, захватила их в ладони и стала потрясывать руками. Он услышал музыку, отдаленно, как будто из тех мест своего тела, где чего-то не хватало. Пение, пение множества голосов. Она поднялась на ноги и стала танцевать, вдруг, так подходящий ей танец, с мотивом Африки. Она танцевала. А он стал исчезать, он стал обретать направление, стал обретать свое имя.
Перед танцующей богиней явилась шкура цвета слоновой кости, цвета тройной косточки, и она раскрыла руки…
Рождение
Падают кости. Летит судьба человека, летит, чтобы упасть на землю, жизнью. Падают кости, уходящие нитями богини, в судьбу и свершения человеческие, связывая и укрепляясь в мире.
Кости осыпались на светлую гладкую шкуру, и улеглись его судьбой. Судьбой сильной, судьбой невозможной ни для кого, кроме обладателя в душе своей, этой тройной косточки, из силы и света, из выбора. Кости улеглись судьбой. Судьбой пути и перемен в мире. Судьбой свершений и веры. Улеглись местами и дорогой, которая обязательно будет пройдена. Обязательно.
К вечеру, на выжженной солнцем земле, спала жара. Молодая девочка, с муками и криками, рожала, в божьем месте. Рожала долго и тяжело. И родила.
Ребенка приняла старуха, местная старуха, принявшая до этого не один десяток детей. Попасть в больницу было привилегией не их бедной деревушки.
Старуха приняла ребенка. Ее кофейная морщинистая кожа, видела много солнц и ночей. Но как только в ее руках оказался этот ребенок, она почувствовала… что-то, что почти позабыла.
Она протянула ребенка матери:
— Возьми… этот ребенок с духом Воина. Как ты его назовешь?