Совсем рядом, на центральной аллее, длинная зеленая скамейка. Есть в ней прилично питерского. Выкрашенные черные подлокотники ажурны и многослойны. Гладкая и красивая, но сильно неудобная. Так сразу и не скажешь для чего она: для отчета, красоты или для отдыха людей. Всё не совместила.
Когда сидишь на такой скамейке, узкие доски прогибаются и впиваются острыми краями. Глубоко усесться не получается, постоянно соскальзываешь, а после сидения болит копчик и спина. Лето. Не жарко. Хорошо.
В парке много света и глубокие тени, много зелени и людей. Отличный день, и у этой его половины, как и у всего целиком, нет никакого имени и значения. Не ясно утро это, или вечер. Будний он, или выходной. Совершенно ничего не ясно, этим ясным летний днем, если попасть в него издалека, вдруг, оказаться тут.
Приходишь, и его детали захватывают тебя целиком, и нет больше тебя. Все мысли, все переживания, остаются за его пределами. Становишься безграничным. Невозможно оторваться от людей и их разговоров. От шелеста огромных старых тополей, густой мягкой травы и беззаботного шатания детей мимо тропинок. От девушек с собачками, птиц, от всего, идущего священным но праздным направлением. Пространство другое. Иное. Свежо, легко, хочется остаться и побыть еще немножко. Хочется подышать, почитать, поговорить. Хочется посидеть, походить, помолчать. Хочется смотреть по сторонам.
На скамейке белый пакет, доверху заполненный продуктами, из магазина по соседству. Он занял самое почетное и видное место по центру лавки. Рядом с ним, уютно устроившись поближе к известному подлокотнику, скромно присела женщина в очках и седеющем жидком каре. Многолетнее отрицание всего на свете выразилось на ее лице, красноречиво, но даже та самая частица «не», отрицательная, объединила ее с этой скамейкой. Настолько в парке всё органично.
— Алло, — сказала она громко, чтобы слышали все, стараясь выпрямить спину и приосаниться, задирая подбородок и готовясь к разговору, но сказано было рано, преждевременно.
Никто не ответил, разговор не состоялся.
Из сумочки, сама собой, в ее руках появилась флягоподобная стекляшка с рыжей жидкостью. Почти незаметно. Я отвернулся, чтобы не смотреть, как она глотает, но успел. Быстро.
Другое дело. Очки сползли на кончик носа, помогая в поисках другого собеседника в контактах. В воздухе рядом с ней появилось чуть больше спокойствия, чуть больше естественности, кажущейся только ей...
Голос стал громче, а разговор, в целом, напоминал грязное и несдержанное полоскание чужого. Брызги. Тяжелый труд — если описывать двумя словами. Тяжесть читалась и в отношении, труд в выражениях о людях.
Мимо отрицательной лавки, порхая в свободных и бесформенных майка и шортах, с черными мешками и палками для мусора, пролетели девушки из местного колледжа, утягивая внимание за собой и отработкой своей практики. Практический навык давался им легко. Они и очищали парк от редкого мусора и украшали его своей легкостью и беззаботностью. Обойдя вокруг, убежали дальше, в другую часть с детскими и спортивными площадками, бегая друг за другом на той стороне, вокруг деревьев и кустов.
Девушки несколько постарше, оставались на месте, в прохладной тени — мамочки с младенцами. Рядом, на площадке с уличными тренажерами для пожилых людей, продолжают заниматься люди примечательные, видимо, притянутые на эту площадку, и друг к другу, какой-то странной и особенной силой.
Каждый из них похож и на киногероя и на душевнобольного одновременно. К тренажерам больше никто не подходит. От остальных обитателей парка отличаются они очень сильно. Первый, в кожаных перчатках без пальцев, отчаянно приободряя себя растопыренными в ширину локтями, ходит от одного тренажера к другому, сильно вытягивая шею вперед, но даже не прикасается. Другой, в рабочих перчатках с пупырышками, узких солнечных очках, кепке и льняной рубахе, занимается всерьез. Качает «прэсс», судя по всему. Крутится вправо-влево. Подолгу сосредоточенно сидит замерев на месте и смотрит перед собой.
Такие тренажеры совсем и не предполагают мазолей на руках. Турников поблизости тоже нет, они в другой части, здесь можно размяться и покрутиться, подвигаться и помахать... С большего, они установлены для пожилых людей.
Эта площадка и гораздо более детская, чем любая другая, и гораздо менее спотривная, но тоже для людей. Весь парк, с его площадками и аллеями, весь город за пределами парка, наполнен «взрослыми» в «перчатках». Если присмотреться. И не ясно, мы все правда верим в этот косплей на жизнь или мы просто не в себе.
Тот самый человек из притчи, что не пил со всеми отравленную воду из колодца и сохранил свой рассудок, видимо, в город пока не вернулся. Не заходил, чтобы сказать о нашем сумасшествии. Здорового человека, сегодня, действительно, лучше видно — он сильно бросается в глаза. И хорошо бы нам заглянуть в себя, в свой внутренний парк, на ту самую площадку, чтобы рассмотреть, увидеть.