Фигура ее, медленно плывущая по пешеходному переходу, сквозь мерзкую вечернюю морось и мартовскую непроглядную весну, говорила совсем не о том, о чем можно было подумать глядя на нее. Сквозь этот вечер не было видно будущего лета, ничего не было видно, как сквозь образ и фигуру этой женщины не было видно человека, и жизни которую она прожила.
Длинный надутый изнутри пуховик, совершенно не определенного цвета и происхождения, скрывал голову женщины капюшоном. Она плавно катилась грушей подрезая прохожих, с большущей старой собакой на поводке, так, без разметки и линий движения, без участия ко всему остальному, абыкак. Медленно и плавно, не шатаясь, не торопясь, но обращая на себя внимание.
Неопределенный и неуверенный в себе мороз, со сбитыми ориентирами давно отступившего февраля, размяк и сыпал дождем, вместо снега. Подтаявшие верхушки сугробов сильно осели и покрылись твердой сверкающей коркой. Женщина уверенно ступила на эту корку, протаптывая несколько сантиметров к земле, и оставляя отчетливые следы, потащила за собой пса. Пес-старичек тащился без удовольствия, но не сопротивляясь. Его хозяйка, лет шестидесяти на вид, оказалась женщиной молодой. Скрывая лицо в тени капюшона и разворотом головы от прохожих, она достала из кармана сигарету и закурила. Было в ней что-то такое… Питерское, серое, как будто она впитала весь холод и влажность своей жизни, так и не дождавшись солнца. Брезгливо ко всему, и к себе, как оно есть.
Ворона трижды порезала купол этого варева своим громким карканьем, ударяя звуком по макушкам прохожих, и глухо отзываясь в машинах, за стеклами. Сквер дрогнул, на секунду просыпаясь, и поплыл дальше.
Площадка с турниками оживленно шевелилась школьниками, не понимая чего они от нее хотят. Мальчишки ползали и дергались, прыгали и повисали, лазали, бегали. Пока так же быстро не утратили пыл и не отступили дальше, по своим делам, оголяя турникмена. Такая походка, знаете, немного более растопыренная, чем того требует сама фигура и мышцы на теле, и немного менее получившая внимания, чем кажется человеку, жаждущему одобрения и даже восхищения, возможно.
Удивительно оживленное место, для такой погоды и времени суток. Под ногами хрустит соль, закостенелая, не растворившая до конца лед. Над головой, на черных и мокрых, даже на глаз, ветвях, обильно сидят черные неприятные тушки птиц. Перекрякиваясь, на своем вороньем, они обсуждают что-то вечное и незыблемое.
Неприятно, на что не глянь. Но сама по себе погода, прекрасна. Если не всматриваться в детали, такие раздетые и скрюченные, то погода хороша. Хороша именно тем, что она такая не комфортная и в ней, в прогулке по такой улице, в такую погоду, в себе, можно найти превосходное расположение духа. Такое, знаете, когда немного прищуриваешься, если идешь с ровной осанкой и прямым лицом, и кайфуешь, находишь этот момент удовольствия, в не очень комфортных условиях, на первый взгляд, как раз от того, что вечер, все-таки, прекрасен. И человек рядом. И снег этот, который дождь.
Фигура. Человеческая фигура. Еще есть фигура шахматная, на примере которой, главное не утратить себя — ферзь, почему-то, вдруг, стал называться королевой. Глупость, конечно. Вот фигура шахмат, и если называть ее не верно, она не утратит своих способностей и возможностей. Она, то что она есть, и ничего другого, в игре. А человек, если назови его … как угодно, и подтверждай это, начнет верить, сам того не замечая. И станет.
И вот, я думаю, если было возможно такое падение человека, то значит возможен и подъем. Если, например, все будут называть людей с добром, общаясь с любовью, спокойствием и добродетелем, то, однозначно, возможен. Даже за самым мерзким и непроглядным вечером, сырым и холодным, когда-то наступает лето, и если мы останемся... это лето будет беспощадно жарким к нам.