Взрослая девочка
Весна в глазах
— Да нет, так не работает. Как вообще можно, раз и «проработать», типа «вылечить детскую травму»? Ну как? Ребёнок же не понимает, что происходит, а потом, в возрасте, уже невозможно вспомнить, как именно и почему тебе покалечили психику. Вот, смотри…
Мужчины торопились с обеда, они прошли по газону от стоянки через сквер, мимо детской площадки, к большим мраморным ступеням. Девочка проводила их вниманием глаз, недовольством щёчек и напускным безразличием сердца — слишком близко к её игрушкам, слишком большими ботинками они тут ходят.
Дяденьки поднялись по лестнице и спрятались в домик. Она не слышала их разговора, не видела, как «внимательно» один слушает другого, не переубеждая, несколько лет терапии за его плечами, и он парил легко, рядом с такими темами. Шли они вместе, рядом, и для неё не было никакой разницы, девочка не любила их одинаково, обоих, как участников покусившихся на её уединение и спокойствие величиной хамства и глупости взрослого, как будто чьи-то дела могут быть важнее детского мира. Ушли. Всё. Нет никого, с ней только весна.
Девочка тихонько замычала и села на землю, складывая ноги так, как может только ребёнок с гибким и открытым сознанием. Запела своей весне, и весна запела в ответ, ярко, играя с ней лучами остро-любящего солнца, так, как сама девочка играла с разноцветными камушками на краю песочницы, своими светлыми пальцами.
«Она тебя любит, твоя весна», — кричали ей искры на лужах и застывшие вспышки солнца на асфальте. «Это только начало», — говорили холодные влажные почки на деревьях, покачиваясь и оттаивая вместе с городом. «Всё впереди», — шептала дорога воздухом над машинами, серебря улицу мелкими каплями и заигрывая с прохожими, указывая направление.
Нет времени, не потому, что ей надо торопиться и с приближением вечера, наступлением сумерек, её отведут домой, нет, его совсем нет, как явления, как течения, как того, на что можно обратить внимание и что можно почувствовать. У неё есть только вечность этой весны, только бесконечное «сейчас» её детства, без представлений о возрасте, прошлом, будущем, только вечность, времени не существует.
Маленький ребёнок
Травма никогда не одна
— Что это? Ну как так можно, всегда одно и то же? Ну я же просила! Неужели ни разу не видели какой надо сок? — она кричала в толстенную невидимую стену, пустую, с точки зрения отклика или хоть какой-то обратной связи, и бронебойную.
«Стена» ничего не хотела, не видела, не чувствовала, не желала выходить на встречу. Она уже просто не могла слышать и впускать кого-то в себя, особенно её, слишком плотно сжато внутри, слишком сильно, слишком много серого и холодного бетона в основании. Женщина молча поставила литровую бутылку гранатового сока на стол, лучшего, что был в магазинчике на углу дома, задирая подбородок посмотрела свысока на «недодочь» невестку и пошла снимать верхнюю одежду, в свой коридор, в чужой квартире, и только оттуда крикнула:
— Где Серёжа? Они ещё не приехали?
— Нет, — ответила молодая мама безмерно любимой тёще, себе под нос, и остервенело затрясла бутылку с соком. Ей хотелось швырнуть её в стену, так сильно, чтобы этим соком затопило всю кухню, всех соседей, чтобы стёкла порезали всё-всё-всё на лоскуты и рваные раны, чтобы не было этой квартиры, всего города, вместе с музыкальной школой дочери и магазинами, дворами и машинами. Она трясла бутылку, перемешивая в себе ярость и бессилие, в надежде получить из этого коктейль хоть сколько-то счастливой жизни. Никакой защиты, никакой опоры, только гранатовый сок для дочки мог спасти её день, как ей казалось, но он должен был быть «нектаром» в коробочке с трубочкой, и купить его должен был муж, а не вот это вот всё. Она отпустила бутылку, поставила её рядом с раковиной и закрыла дверь в кухню, но что может дверь, когда в собственном доме есть стена.
Папа запустил дочку домой, у неё перед глазами стояло звенящее светлое небо, от синего к белому, проснувшееся, огромное весеннее небо. Она видела его сегодня днём перед музыкалкой, видела перед собой на занятиях, по дороге домой, видела и сейчас. Девочка, волной радости забежала домой, скидывая ботинки, и покатилась на кухню в поисках мамы. Подбегая к кухне она уже слышала острые резкие звуки, крики, бабушка, стоя у раковины в красивом пушистом бежевом свитере, пыталась отмыть его и кричала. На ней, на столе и полу, были красные лужи. Девочка стояла и смотрела на них, с любопытством, пытаясь понять можно ли ей войти и всех обнять. Для неё не было никаких стен, она не видела чужой боли, не испытывала своей.
Весна тихонько замычала свою песенку, через неё, девочка запела, подошла к маме, потом к бабушке, крепко обнимая и не переставая петь. Она пела что-то про красоту и небо, пела чистоту, несмотря на сопротивление злости и обиды, пела и победила. Мама успокоилась, бабущка закрыла кран и тоже замолчала.
Мама вышла из кухни, и тут увидела его:
— Ты почему сам сок не купил?
— Да не успевал я, маму попросил, она же зашла?
— Зашла.
— Ну, что ты хочешь тогда? Давай не сейчас, я опаздываю, — он надел шапку «неслышку» и «невидимку» и заторопился собрать вещи, чтобы поскорее уйти.
Она продолжала ругаться с ним, его мама расплакалась. Дочка продолжала петь, когда он выскочил на площадку и закрыл за собой дверь, дверь дома, в котором не находил себе места. Всё, что он мог, это начать ругаться или закрыться в себе. Пример стены всегда был рядом, и он научился, чему смог. Пройдя первый пролёт он услышал как за ним открывается дверь:
— Папа, пап?
— Да, доча?
— Ты на тренировку?
— Да.
— А скоро вернёшься?
— Скоро, скоро вернусь.
— Я люблю тебя!
— Я тоже тебя люблю, пока.
Большая девочка
Профессиональный инструмент
Ей тоже хочется любви, она тоже хочет быть любимой и желанной, но в ней самой уже нет этого чувства, время ушло. Время ушло, так ей кажется. Ревность к молодости и красоте уплотняет воздух между ней и женой сына, она бы рада, она очень хочет, но где-то в глубине, в той глубине, которую уже не может разглядеть с поверхности. Сейчас, в этой глубине, что-то дрожит откликаясь музыке, пению маленькой девочки, крепко вцепившейся ей в ноги, так, что невозможно пошевелиться.
Так сильно дрожит, так сильно рвётся наружу, и вырывается, поднимается на поверхность, чтобы стать видимой… Поднимается, и женщина успокаивается, чувствует и успокаивается.
Она помнит всё, всё видит и понимает, она просто хочет чувствовать, ещё хочет чувствовать. Невозможно хотеть страдать и злиться, обижаться, можно закрыться и привыкнуть, спрятаться, тогда всё уже не имеет значения, прямо сейчас, не имеет никакого значения, а когда «сейчас» подходит к концу мы, вдруг, понимаем, что время есть, вот оно, и оно заканчивается.
Счастье есть, есть, и оно возвращается к жизни из забвения и пустоты. Вот оно, вбегает штормом, в поисках мамы, находя всех, кто есть, и от этого счастья уже никуда не спрятаться. Для счастья нет никаких стен, и оно крепко держит, крепко держит за ноги, чтобы никто никуда от него не убежал.
Девочка продолжает петь, когда идёт ужинать, продолжает, делая уроки вместе с бабушкой, чтобы мама смогла отдохнуть. Мама прислушивается, прислушивается к каждому звуку, засыпая под волшебное пение дочери, чтобы проснуться другой, проснуться собой.
И музыка продолжает петь, продолжает петь девочкой, пока она не станет большим музыкантом, чтобы петь ещё громче, ещё проникновеннее, разрушая самые большие и прочные стены, которых нет, не было, и уже никогда не будет. Есть только музыка, только её музыка.