*когда я буду описывать героя, представляйте молодого Мамонова, Петра Николаевича, немножко черно-белого. Не лично, его играет молодой актер, в короткой лохматой бороде, модной потертой японской кепке, на самые глаза. Худой, в «советском» свитере. Играет он так, как может настоящий артист: без нажима, спокойно и проникновенно. Так бывает раз в жизни на большой премьере так, как жил каждый момент сам Мамонов… с сигареткой.
Вот сцена, достаточно мрачная, но совсем не пыльная, немножко коричневая. На ней подсвечены старым желтоватым светом какие-то предметы, силуэты предметов, размытые, дающие понять свою неважность и незначительность. Сцена широкая и очень глубокая в темноте, настоящая, из гладкого темного деревянного настила. И этот настил говорит, когда на него ступаешь, говорит шопотом.
Из правой кулисы выходит он, медленно выходит и идет к центру сцены, к мягкому пятну света. Я сижу в зале вместе со всеми и вижу его, это точно он, вселился в этот театр, в это представление, в это тело актера. Сам, однозначно, совершенно, стопроцентно.
В зале начинают плакать люди знакомые с ним лично. Общая обстановка рассыпается, нет больше никакого представления, нет никакого спектакля-моноспектакля. Не будет концерта с песнями и монологов не будет. Он просто вышел к нам, улыбнуться, махнуть рукой и поздороваться.
Появляется шопот и разговоры, появляется дух встречи со старым другом, с Человеком.
Он улыбается, глядя в лица в зале. Крякает, помахивает рукой, наклоняется и приседает, глядя на знакомых людей.
Он молча приветствует всех, несколько раз обоходит сцену, становится и смотрит. Смотрит и молчит. Очень спокойная улыбка у него, она не похожа на улыбку от радости и смеха, немного от задора, но совсем другая, в ней больше от понимания. Такую улыбку хочется любить.
— Любовь… — говорит он, тем самым голосом, — Любовь…
Не видно колонок, никаких микрофонов и вообще оборудования на сцене нет но, как будто, тихонько слышится музыка. Музыки нет, после его «Любви» в зале полная тишина, но, как будто, она где-то играет.
Он смеется, всё громче и громче, смеется громко и заразительно, смеется голосом, смектся глазами, смеется всем телом. Музыка, которой нет, тоже становится громче, он начинает пританцовывать ногами, наклоняется вперед, подгибает локти и начинает танцевать локтями, притоптывая, в этом своем свитере:
— Любовь… — говорит он.
Зал начинает штормить. Вполне, можно сойти с ума. Музыки нет, но она уже очень громкая, и люди в зале пританцовывают сидя на своих зрительских местах. Он танцует и улыбается, как будто никто его не видит и он совершенно один, в своём счастье, но все смотрят на него, и слышат эту музыку. Не ушами. Не глазами.
— Любовь… — говорит он пританцовывая сам себе, в небеса, которых тоже нет под куполом этого театра, но они есть, все их видят и знают, все его понимают.
— Любовь, — говорит он и перестает танцевать, — а есть табак? Сигаретку? А то я с собой туда ничего не взял, сами понимаете. Есть? Да, да, правда, ну. А ты прикури мне там и дай, да, прямо на сцену.
Какой-то мужик достает из сумочки своей жены пачку сигарет, берет сигарету и прикуривает, оборачивается на зал, ему кивают и начинают хлопать.
— Да не хлопайте, не хлопайте. Сигаретку давай, — говорит он, подходит к краю сцена и протягивает руку.
Мужик выбирается к проходу, делает еще затяжку чтобы не погасла, быстро подходит к сцене и передает сигарету. Реакция в зале очень разная, кто-то снова начинает реветь, кто-то шептаться, кто-то поднимается с места, чтобы рассмотреть получше настоящая ли это сигарета. Мужик кладет на край сцены пачку сигарет и зажигалку, на всякий случай, поднимает руки над головой и убегает к себе на место.
А он просто курит, наслаждаясь, прогуливаясь по сцене и улыбаясь залу. Кто-то в зале начинает реветь уже в голос. Люди общаются, тихонько, поддерживая и подбадривая друг друга. Вот он, просто вышел к нам покурить. Камерной обстановки словно след простыл, обстановка светской тусовки в недостроенном загородном доме, и в саду рядом с этим домом, когда всё хорошо. Немножко не по себе.
— Курение зло, — говорит он спокойно и сладко затягиваясь, — зло! Плохо курить, — говорит он и затягивается еще слаще и сильнее, — да курите вы, если хочется, курите, только это зло, знаете?
Он докуривает сигарету до самого фильтра, цепляясь за нее пальцами, как за последнюю ниточку, потом резко бросает об сцену, себе под ноги, разбрызгивая немного искр, и усердно топчет ее ногами. В полной тишине только отчаянный топот его ног о деревянную красивую сцену.
Он поднимает лицо, смотрит сосредоточенно в зал. Напряженно, стараясь что-то разглядеть и понять:
— Есть время у вас? — спрашивает он, — Время у вас есть?! — кричит он с болью в зал, — Есть?!!
Долго смотрит, молчит, серьезный и хмурый. Уходит.
— Любовь… — говорит он строго, но спокойно, не оборачиваясь, и растворяется за кулисами.
Отредактировано 23.02.2026