— Как ты без воздуха тут? — Нагир раскидал в стороны легкие короткие занавески и открыл окно в кухне нараспашку, запустить ветер. Кондиционера в старом домике не было.
— Есть будешь или поедешь уже? Чего приезжал? — грубо и сухо отозвался отец, не из злости или недостатка любви, он всегда так говорил, со всеми.
Нагир подтянул свои могучие плечи к ушам, опустил глаза и крепко взялся кистями рук за широкий деревянный подоконник. Уперся в него задом. Он ничего не ответил. Нагир не знал для чего приехал сегодня, просто приехал к отцу. Он не искал совета и помощи, да и времени, откровенно говоря, на лишние разъезды в пригород и обратно не было совсем, в этот четверг. Но он приехал, приехал спонтанно, не предупредив.
Его родной город, в любом направлении от центра, плавно и постепенно перетекал в село, но это была именно дача. Ехать долго. Домом место перестало быть после смерти дедушки. Отец перебирался сюда на время отпуска, на пару недель, иногда месяц, но каждый сезон. Часто приезжал по выходным. Гостей принимать здесь он не любил, разве что из местных пожилых людей, тех, кто помнил. Сын его был человеком городским и, по его мнению, никак сюда не вписывался.
На своем молчании стояли долго. Сын у окна, папа сидя за столом, попивая горячий чай, в жару. Он пил кипяток и почти не смотрел на сына. Суровое его лицо, как всегда, было поглощено прошлым. Никаких лишних слов. Никогда. Даже если его взрослый ребенок, уже мужчина, приехал услышать его голос.
Может он сам хотел что-то сказать отцу? Нагир стоял и смотрел. Не зная. Взгляды их встречались вскользь, как будто из-за внутренней силы каждого, из-за зажатости, словам не оставалось места в этом плотном воздухе. Не было легкости, даже после открытого настежь окна.
— Поеду, — первым произнес Нагир, через четверть часа спокойного и молчаливого напряжения.
Отец отставил бесконечный чай в сторону. Причмокнул губами, предвкушая вернуться к своему одиночеству и тоске. Встал, прихрамывая, проводить сына.
— Опять колено? — ответ не нужен, историю травмы он знал но, чтобы опять не ругаться на счет врача и операции, решил тему не развивать.
— Иди окно закрой. Кому оставил? — сдерживая боль, которую сдерживать невозможно, но больше не прихрамывая, попросил папа и Нагир метнулся ястребом.
Прощались тепло обнявшись. Сын уехал, медленно и аккуратно, чтобы не пылить. Отец, целиком возвращаясь в воспоминания и скорбь, остался один, бороться со своей старостью. Больше не прихрамывая и не выказывая слабости самому себе, он поднялся по ступенькам обратно в дом своего отца. Для него он никогда не станет дачей, даже если совсем развалится.
Город. Вечер. Машина открыта. В этой местности все всех знают, знали, и будут знать. Нагир и любил и ненавидел свой город. Кураж молодости и порыв его большого свободного сердца, взывали к шумному веселью, и тянули на ночные улицы и в клубы, но мудрость отцов и дедов, его вера, отворачивали лицо от этого места, и даже видеть здесь он ничего не хотел. Но был тут, как обычно. И его нерешенная внутренняя задача тоже была с ним. Не понимая себя до конца, но доверяя своим друзьям, ей, он снова примчался в другую ночную жизнь.
Маленькая парковка плотно забита людьми и машинами, ему на ней всегда интереснее и веселее, чем внутри, но не зайти внутрь он не мог. Знакомые охранники привывчно его пропустили, «мощщщно» здороваясь и хлопая его по плечам. Он держался скромно и всегда искренне смущался. Друзья, как всегда, тут. Она, со своими подружками, неподалеку. Ночь вступила в свои права, зажигая в темноте совсем другие огни, чужие, не его.
— Не знаешь, чья там «пятёрка» торчит, такая, н-ну, с-синяя?
— Да, кент какой-то Хабды приехал, двоюродный, мажжжор, типа. Понял да? Вон он.
Он его увидел не сразу, сначала он увидел ее, и только ее. Увидел и опять поплыл, поплыл куда-то далеко, куда-то туда, к запаху ее волос, к ее шее и плечам…
— Э, ну ты чё, увидел?
И он увидел. Она была как раз рядом с ним. Ничего такого, они просто танцевали, близко, и он предлагал ей с подружками выпить вместе с его друзьями.
Многие знали, что девушка занята. Знала и она сама, но смеялась, игриво улыбалась в ответ, не соглашаясь и не отказывая, оставляя шанс, призывала к еще большей настойчивости. Заигрывала, специально, чтобы пробудить ревность. Ей казалось, все давно решено и он всецело принадлежит ей, вся их жизнь. Она из уважаемой семье, и союз предрешен, деваться ему просто некуда. Так она считала, так и жила. Ее желания всегда были превыше всего, превыше всех. Сейчас она хотела флиртовать.
Красавчик не унимался. У нее на столе появились цветы и все что только могло появиться. Ей льстило. Появился и Нагир, глядя в его лицо она понимала, что творит, но продолжала вести себя еще более вызывающе. Гордость теперь не позволяла ей остановиться. Он все равно ее.
Уже не мог остановиться и он, его внутренний конфликт нашел выход. Оскорбленным буйволом Нагир двигался вперед. Девушка не успела понять, как все произошло, но она и не хотела понимать, просто продолжала смеяться. Даже сквозь собственный страх, отворачиваясь от происходящего, как от шума, она не делала шаг навстречу.
Шум, действительно, поднялся быстро. Точно так быстро, как закончился короткий разговор... началась потасовка. Шевелясь и втягивая в себя больше людей, потасовка выкатилась на улицу, где и началась настоящая драка.
Нагир, под пеленой угара, не осознавая своей силы и злобы, ответственности, тоже не успел ничего понять.
Когда пелена сползла с его глаз и растворилась, вокруг стоял уже совсем другой шум, была совсем другая суета. Молодой человек, в хорошем итальянском костюме, неловко лежал перед ним на земле. Нагир выпрямился. Кто-то кричал ужасным криком, кто-то кричал о помощи... Из под затылка молодого человека вытекала кровь. Он больше не шевелился. Нагир искал взглядом ее, но ее рядом не было. Не было никогда.
Она смотрела на улицу сквозь стеклянную дверь и свои пальцы, прикрывая глаза ладонью, дрожала.
Друзей рядом тоже больше не было. Был только туман в голове и трезвость вокруг, невозможная острота происходящего, на улице. Облако тумана, вместе с ним, закрылось и спряталось в машине. Он долго сидел, не желая верить в произошедшее, не запуская двигатель. Только когда услышал «кряканье» маячков, его руки и ноги дернулись, автоматически, и он умчался с парковки. Прямо в пропасть, прямо в пустоту.
Что теперь делать? Оставалось только мчаться вперед, бежать, от этого тумана. Но туман был с ним, был его, а он сам был источником этого тумана. Скоро, на одном из перекрестков, его машину остановил столб, ограждение, бетонная стена. Все погасло. Все закончилось. Тумана тоже не стало.
Сложно сказать, закончилось ли все именно в тот момент, или это лишь следствие, и все закончилось уже давно, с его первыми шагами в этом направлении, рядом с ней, с друзьями, в отсутствии собственных решений и выбора пути.
Прежней жизни, в его представлении, нет. Новая реальность. Он не умер, он очнулся в больнице. Потом был суд и срок. Друзей не стало совсем, все исчезли. Не было больше отца, не было семьи. Все силы и возможности его семьи ушли на сокращение срока. После чего и его самого «ушли», сократили. Без вопросов, без разговоров, без слов. Без тумана.
Стало больше веры, но появились и большие ямы в его груди. Годы слились во что-то невыносимое и тяжелое, теперь уже в отсутствие возможности выбирать. Это нельзя назвать жизнью. Это отсутствии воли и простора, близких и друзей. Это нельзя было назвать жизнью, совсем, но это было ею, его жизнью.
— Куда ты теперь, спортсмен?..
Не то, чтобы он об этом не думал, времени было достаточно. Он стоял и смотрел на человека, через решетку. Смотрел на ворота. На выходом, пока проверяли его документы. Он смотрел и молчал, как тогда, при последней встрече с отцом. И все эти годы, от того до этого молчания, были одной долгой и мучительной паузой, подавляющей и разрушающей его душу «не жизнью».
Теперь ему предстояла как-то жизнь. Новая.
— На кладбище, — сухо ответил он, вслух, сам для себя, не выражая почти никаких эмоций. Сейчас он так говорил со всеми, без лишнего, но говорил.
Серые металлические ворота закрылись за спиной, а впереди ничего не открылось.
Времени вернуться к собственной жизни понадобилось сильно больше, чем разрушить ее. Так и не вернулся, но процесс возвращения стал его первым и единственным становлением. Становлением на земле, без всего, что раньше имело смысл, составляло и наполняло жизнь, в которой его не было. Сейчас он был, но не было больше той жизни. Не было родного города, потому что не было в нем любви и понимания для него. Прошлого, как будто, не существовало.
На могилу к отцу он так и не сходил. Поговорить уже не получится по-настоящему. Не могли при жизни, не смогут и теперь. Нет больше разговоров с чужой пустотой, только со своей.
Первый год, на новом месте. За ним другой. Сначала он старался залить все полости и пустоты в своей груди, заполнить их дымом и жидкостью. Не получилось. Это все не его. Не было тогда, не стало и теперь. Теперь он понимал. Целиком окунувшись в подземное царство, при жизни. Так он нашел себе работу вдали от людей и Бога, как ему казалось, но был теперь так далеко, что даже стал ближе, обходя с обратной стороны.
Еще через одну весну и одно лето, скончался его коллега и напарник, верный, но сильно пьющий. Скончался бездарно и бесславно, как это бывает с теми, кто при жизни уже на окраине. На заросшей старой окраине православного кладбища. Красивым теплым вечером он смотрел на простой деревянный крест, на кучу земли. Смотрел и молчал, сказать было нечего. Ничего и не было. У него теперь было только много здоровья, чтобы копать новые ямы утром, и на следующий день, и на следующий за ним.
Наступила осень, пить больше не хотелось совсем. Плату водкой он брать продолжал, но сам почти к ней не притрагивался. Водка, по-прежнему, оставалась валютой на ровне с деньгами, но больше не имела ценности для него, без друга собутыльника.
С каждой выротой ямой, земли под ногами, становилось все больше и больше. Все меньше он видел веры и искренности в слезах и человеческих страданиях. Все больше простоты появлялось в его жизни. За работу он брался охотно, делал всегда хорошо. Был трезвый. И больше не было ничего, даже туманов в его голове, даже рано утром, почти не было.
Рядом с большим городом всегда много работы на кладбище, и она забрала его всего. Его время и силы. Зима менялась куртками с весной, лом менялся с лопатой. Опускались ящики и тянулись веревки. Менялось что-то внутри. Только маленькие ямы он копать совсем не любил. Все остальное было уже сносно и понятно.
Еще через год, следующей осенью, он поставил своему безымянному собутыльнику памятник и ограду, когда было время. Завелись деньги. Появился старый домик в деревне, рядом. Его время окончательно утратило хоть какую-то логику течения. Его любили и внизу, и вверху — он всегда делал молча, хорошо и надежно, был трезв и прост. Жизнь никогда не бывает сложной, после собственной смерти, особенно, если не усложнять.
Он знал все, что только можно знать о своем тяжелом ремесле. Его физическая сила, опыт и смекалка, не подводили и не покидали его, даже в отсутствии духа. Он знал где найти людей для работы, которую больше никто не станет делать. Знал как себя вести с живыми, как с мертвыми. Не знал только как быть с собой. Ямы в груди становились больше. Становилось легче, когда хорошо получалась яма в земле, когда он хорошо делал свое дело. Закапывая ямы он заполнял и свои пустоты внутри. Любой ритуал, любой традиции, был ему знаком и подвластен. Он просто делал и ничего не говорил, кроме того, что было нужно, но говорил всегда. Священники его знали и тоже любили, он всегда был трезв и пуст, ничто для него не имело значения. Кроме этих осенних ям.
Нагир больше никого никогда не винил, кроме себя самого, и почти никого не помнил, даже самого себя. Пока не увидел ее. Она, действительно, была очень похожа. Очень, похожа. Столько лет прошло. Похожа не цветом волос и глазами, не фигурой и речью. Была похожа собой, похожа тем, кем она была, и теми чувствами, что он к ней испытывал. Королева, избалованная красавица.
Много людей, семья шумно хоронила старика, и похожая незнакомая девушка была среди них. Не она. Он опустил гроб, закопал его, получил плату и ушел, но в этот раз наполненный воспоминаниями, не пустотой, воспоминаниями о той любви. Сейчас она казалась ему смешной, незрелой, даже уродливой, но честной… Он честно ее любил. И сегодня он улыбался. Что-то в воздухе изменилось, от этой улыбки. И он улыбался сильнее. Впервые, за много лет.
Может быть столько лет и нужно, чтобы похоронить прошлое. Невозможно, но он ожил. Стал замечать, как меняются люди рядом, как, постепенно, меняется его мир. Его осень больше не умирала, когда он смотрел на нее, она освобождалась и красиво ложилась спать, скидывая свою одежду.
Возможно ли осмелиться быть счастливым, бесконечно копая могилу?
В тот день очень сильно зудело в затылке. В руках сидела незнакомая слабость. Нагир не понимал, что с ним происходит. Только когда он выкопал и подровнял яму, подготовил ее, еще раз взглянул на крест... узнал фамилию. Имя и отчество убитого молодого человека он помнил хорошо — это был его отец. Яма для его отца…
Захотелось бежать, но бежать уже было некуда и некому.
Захоронение прошло хорошо, все остались довольны аккуратностью и профессионализмом. Нагир молчал, но внутри все дрожало. Глядя на пожилую женщину, убитою горем, еще при жизни, он снова верил людям. Эта женщина пережила своего сына и мужа. Она не узнала его. На ее глазах он рассмотрел знакомую и понятную пелену скорби и отчаяния. Настоящего. Никто его не узнал. Того Нагира просто больше не было, а знакомиться он не собирался. Еще больше омрачать их траур не стал. Молча взял деньги и водку. Щедро.
Пакет с закуской, ему, уходящему, принесла та самая женщина:
— Спасибо, спасибо, боль… ш… — дочери взяли ее под руки и увели, осторожно придерживая. Силы покидали ее. Это было ясно. Младшая, с каменным строгим лицом. Старшая в истерике, но тоже поддерживая свою обессиленную мать. Некто не узнал его. Его больше не было, совсем.
Прощались с усопшим долго, но тихо. Громкости у этой боли уже не было.
Он отнес вещи и инструменты в свою старую «ауди», но не уезжал. Ждал. Топтался рядом с машиной. Внутри было жарко. Настало время говорить. Теперь это имело хоть какой-то смысл.
Люди уехали, но кладбище никогда не бывает пустым. Он вернулся к могиле со складным стульчиком в руках и присел рядом с кучей венков. Поближе к кресту. Поговорить... с отцом. Чужой мертвый отец. Чужой живой сын. Сейчас поговорить могли только они. Поговорить.
— С ней будет все хорошо, твои дочери присмотрят. Скоро она будет с тобой. Они сильные, молодые, ты хорошо их воспитал, — жар постепенно спадал и для слов появлялось много места, ему казалось, что его внимательно слушают, и он говорил, говорил, пока не начал говорить со своим отцом, — ...долго ненавидел тебя, за твое молчание, почти все детство. Никогда не понимал тебя, но окно на кухне держу закрытым. Почти не пью, не переживай... домик старый, но хороший, там только я и кошки мои... Представляешь? Никого нет. Купил его за долги за свет, за коммуналку, выплатил все, мне помогли, дом был ничей... Мне нравится там. Аудюху старую себе взял, хорошую, как в детстве у тебя была, почти такая. Первая, с тех пор... а домик хороший, не переживай… рядом никого… теперь я и сам молчу, и понимаю… Успокоился я, бать, земля сильно помогла мне. Пусть вам всем она будет пухом… а за меня не переживай, работы много. Всех ям не выроешь. Все хорошо, бать, все хорошо. Хорошо…