Не могу держать в себе разницу между празднованием Международного женского дня и тем, как стремительно стареют, и как тяжело жили жизнь некоторые важные в моей жизни женщины. Перед тем, как я начну лить и при условии, что у меня это получится, ремарка: до выделения и празднования, чего-либо, хорошо и важно обрести хотя бы немного всеобщего, человеческого... но тогда и праздновать становится не так обязательно.
Women’s Day but women die. Самые первые уходят самые старые — так уж выходит, так повелось, в рамках жизни, преемственности, и смены поколений. Старые уходят первыми, чаще всего. Сегодня о женщинах, по старшинству. Иногда, лучше, молчать, но очень редко, у писателя, получается молча писать. Молча.
Когда она была девочкой, совсем ребенком, в дом ее семьи (или слишком рядом с ним) упала бомба. Бомба, настоящая, упала в дом с живыми людьми, чтобы их убить. И убила. Убила ее маму, убила старшую сестру… она осталась в живых. Она осталась в ряду тех, кого цепочкой длинного поезда, в вагонах, увозили подальше от линии фронта. Я не знаю, подробно, как все это было устроено, но совершенно точно могу сказать, что войны не для тех людей, которые в войнах участвуют. Не для жертв и беженцев. И войны очень сильно меняют жизни оставшихся, оставшихся жить.
Война не для жизни, с ней всегда что-то умирает. Умирает вера в людей, умирают традиции, умирает будущее. Умирают ценности. Умирают живые. А начинаются войны всегда с мертвецов стремящихся ухватиться за вечность.
Где умирает, там и возрождается, но, после возвращения, она оказалась в детдоме, как и очень многие. Обычного дома и семьи у нее уже не было, и физически, и в широком смысле. Была мертвая, еще не возродившаяся Земля. И, как нам потомкам через одно, и два, и три поколения видно, до сих пор так и не возродившаяся, во всем том, что потеряла и могла обрести. Точно обретет, только совершенно не ясно когда... Не стану описывать и рассуждать на тему послевоенных детдомов, особенно для взрослеющих девочек, это было бы для меня невыносимо, невыносимо, видимо, было бы это и читать. Но это было.
Она видела и жила то, что я не могу даже сказать. Ни в текст, ни в читателе, такое будет не уместно. Из понятного: она точно видела голод, знала, как варить суп, питательный и съедобный, из какой-то травы, название которой я даже не знаю; она видела бедность, бедность людей, экономики, бедность нечеловеческую и бедность человеческого; она видела пустоту… Но она была жива, и будет жива вечно.
Одна из кистей ее рук, была искалечена с детства... но у нее не было заметных психологических травм, слабостей, инфантильности. Она бы не выжила. Не было у нее и гордости за Победу. Было два брака, две дочки, одна из них моя мама.
Моя бабушка. Она видела саму жизнь, страшную, невозможную, но видела и рождение новой жизни, в любых смыслах. Она была настоящей, чуткой, спокойной и любящей женщиной. Но, при всем этом, я думаю, она была еще и настоящим хищником. Волшебницей. И видела жизнь доступную только ей.
Умерла она одна, у себя дома. На пенсии, после службы в Ветеринарной Академии и всей своей счастливой жизни. Похорон мужа, хирурга, мучавшегося перед смертью, отказываясь от лечения и операций. Умерла после того, как дочери встали на ноги и сами обзавелись семьями, разошлись по своим.
Когда я смотрел на нее, я видел. Видел. Видел я и как относятся к пожилым женщинам, к пенсионерам, в общем. Люди, инстанции, организации. А ведь благодаря этим нашим старушкам и мы сегодня живы и, вообще, все это есть!
Моя вторая бабушка, она почти ничего не говорила, была совершенно другой. У нее сложилось иначе. В итоге, она сначала потеряла мужа, потом потеряла сына и, на протяжении всей оставшейся жизни, в своем большом и красивом сердце, не нашла... никогда больше не смогла быть не одна.
Социальный институт, со всем «человеческим» содержанием, был изучен бабушкой досконально. И, отчасти из-за ее тяжелого ухода, отчасти из-за отсутствия полноценной комфортной жизни, этот социальный мир был показан ею и мне. Со всем отсутствием возможностей и перспектив. Иногда. С отсутствием времени и здоровья. Почти всегда. Возрождения и изобилия она так и не дождалась но, хорошо умела считать и рассчитывать деньги, время, людей. Знала, как это – умирать, жить.
В детстве, она плавала через реку в город, боролась с течением, чтобы хоть как-то поесть, пожить, со сверстниками и друзьями. В старости, она «боролась» с медициной и бюрократией, чтобы достойно умереть. Друзей и связей у нее всегда было много. На похоронах не было почти никого, кроме самых близких. Время не щадит. Такова жизнь, тоже. И если вы хотите увидеть ее так, как видит женщина, когда-то красивая, когда-то любящая и любимая, сильная, мудрая, уже прожившая жизнь, то смотрите, не отворачивайтесь от них. Смотрите прямо и внимательно.
Любить всегда лучше. Всегда лучше любить. Особенно, и если, женщина еще молода, особенно, и если, женщина постарела, особенно, и если, женщина еще здесь, с вами. Благодаря ей, женщине, у нас есть каждый наш день, в каждом нашем году.